Варяги в источниках руси, востока и запада

ОБРАЗОВАНИЕ ДРЕВНЕРУССКОГО

СТРАНЫ

НОРМАННСКАЯ ЕЕ КРИТИКА и Концепция

Норманнская концепция (норманизм) — это одна из теорий происхождения Древнерусского страны, утверждающая, что государство в Старой Руси создали пришедшие ко мне германцы-шведы, узнаваемые в русских летописях под именем «варягов-руси». Норманизму сначала противостоял анти-норманизм, приверженцы которого уверены в том, что государство в Киевской Руси складывалось самостоятельно, а русь и варяги изначально были либо славянами, либо неславянскими (но и не германскими) народами, уже славянизированными ко времени происхождения Древнерусского страны.

Норманизм появился в XVIII в. и в большинстве случаев связывается с именем Зигфрида Байера (1694—1738), прибывшего в Россию в связи с открытием в 1726 г. Российской Академии Наук. Действительно, позднее А. Куник сообщит, что родоначальником норманизма нужно вычислять шведского автора начала XVII в. Петрея, а антинорманизма — С. Герберштейна (XVI в.), отметившего, что «Варяжским» Балтийское море именовали только в Киевской Руси и у балтийских славян.

Главные труды Байера выходили в эру «бироновщины», в то время, когда у власти реально пребывали немцы, причем Байер русского не знал и, по всей видимости, не стремился им овладеть. И работы соответственно печатались на немецком языке и ориентировались на нахлынувших в Россию немцев, что изначально избавляло от вероятных оппонентов.

Байер сформулировал три главных довода норманизма, каковые до сих пор употребляются для доказательства истинности данной теории:

Варяги, в соответствии с старейшим русским летописям, живут «за морем», следовательно, они шведы.

купцов и Имена послов в контрактах Руси с греками (X в.) не славянские, следовательно, они германские.

Заглавия Днепровских порогов в книге византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей» (середина X в.) даны по-славянски и по-русски, но славянские и русские заглавия очевидно отличаются, следовательно, русов, по Байеру, нужно признать за германоязычных шведов.

Четвертый аргументнорманизма добавил последователь Байера Г. Миллер(1705—1783). Он придал особенное значение финскому заглавию Швеции «Руотси» (эстонское «Роотси»), полагая, что от этого понятия и случилось фактически наименование «Русь». Миллер кроме этого обратил внимание на упоминания Руси в «Хронике» датского хрониста начала XIII в. Саксона Грамматика, что располагал Русь на восточном берегу Балтики. Миллер сделал заключение, что и эта «Русь» была чем-то наподобие шведской провинции.

Уже в 40-е гг. XVIII в. 3. Байеру возражал В.Н. Татищев.Татищеву довелось побывать в Финляндии, где недалеко от города Або был топоним «Русская гора», и он заключал из этого, что русы — это как раз финны, которых он, как и все угро-финские народы, вычислял потомками сарматов. «Варягов» же Татищев в духе предшествующей русской и польской литературы XVI— XVII и начала XVIII в. вычислял славянами, пришедшими из «Вандалии», т. е. с южного берега Балтики. У Татищева получалось, что не русы завоевали славян, а славяне покорили русов и усвоили их этническое имя.

Иранские и угро-финские языки Татищев не разделял: и тех и других он считал «сарматами». А потому и «русские» заглавия порогов он определял как «сарматские», опять-таки, не соглашаясь с Байером, пробовавшим отыскать им (в большинстве случаев в переделанном виде) какое-нибудь германо-скандинавское объяснение.

Не видел он германских имен и в соглашениях Руси с Греками, относя их опять-таки к «сарматским». Но в этом случае термин «сарматские» практически равнозначен поиску какого-либо третьего этнического элемента в происхождении «руси»: не славянского и не германского. Начало же династии Рюрика Татищев принимал в трактовке Иоакимовской летописи, где князь Рюрик — это внук (по матери) новгородского князя Гостомысла, пришедшего из той же «Вандалии». Иоакимовская летопись — позднее произведение, в котором перемешаны ветхие предания и, по всей видимости, догадки сочинителя. Какие-то подозрения в позднем происхождении «иоакимовских» сведений были и у Татищева. Но в целом он склонен был ей доверять.

Против норманистов быстро выступил М.В. Ломоносов (1711— 1765). Он создавал русов от роксолан, справедливо отмечая, что этноним может читаться и как «россаланы». Но это иранское племя он считал славянским, что, само собой разумеется, было неточностью. Указал Ломоносов и на нелогичность произведения имени «русь» от финского обозначения шведов «руотси», потому, что ни славяне, ни варяги для того чтобы этнонима не знали. Возражение Миллера, обратившегося к примерам названий «Англии» и «Франции», Ломоносов отводил очевидным доводом: имя страны может восходить или к победителям, или к побежденным, а никак не к заглавиям третьей стороны.

Отметил Ломоносов и «германизацию» Байером имен славянских князей. Очень принципиально важно и убедительно его заключение, что «на скандинавском языке не имеют сии имена никакого знаменования»(примером «германского» осмысления славянских имен может служить толкование княжеского имени Владимир как «лесной надзиратель»). Заключение Ломоносова никто из норманистов и до сих пор не преодолел. Но сам Ломоносов впадал в другую крайность, пробуя растолковать кое-какие имена из славянского. Так, достаточно распространенное у кельтов и иллирийцев имя «Дир» (значение «жёсткий», «крепкий») он растолковывает из славянского как «драч», имя «Аскольд» — соправителя Дира — от славянского «оскорд» — топор. Более значимо замечание Ломоносова о том, что со времени принятия христианства в Киевской Руси утверждаются греческие и иудейские имена, но это не означает, что носители этих имен — греки либо иудеи, а потому сами по себе имена не говорят о языке их носителей. В соответствии с этим размышлением Ломоносов допускал, что имя «Рюрик» — скандинавское, но пришел князь с варягами-русью с южного берега Балтики. Убежденность его основывалась и на том, что он, будучи в Германии, побывал на побережье Варяжского моря, где еще сохранялись не только славянские топонимы, но местами звучала и славянская обращение.

Практически сразу после смерти Ломоносова в Российской Федерации показался Август Шлёцер (1735—1809). Он в большинстве случаев рассматривается как третий известный норманист XVIII в. Фактически говоря, Шлёцер не добавил доводов в пользу норманизма и только пробовал доказать, что составитель Старейшей летописи, предполагаемый Нестор-летописец, показывает на то, что варяги пришли из «заморья». Идею же отождествления имени «Русь» с финским «Руотси», в которой Шлёцер видел чуть ли не решающий довод в пользу норманизма, он забрал в интерпретации германского автора Й. Тунманна, разместившего в Лейпциге в 1774 г. книгу о народах Восточной Европы. Но изучение византийских источников привело Шлёцера к занимательному заключению: в действительности была не одна, а две «Русии» — одна на Балтике, вторая, намного более бессчётная, в степях Причерноморья. Позднее эта идея привлечет внимание некоторых авторов, но, большая часть исследователей искали одну единственную Русь.

Из представления о единственной и как раз норманнской Руси исходил и Н.М. Карамзин (1776—1826), в собственной известной работе «История государства Российского». Он считал норманнскими имена Рюрика, Синеуса и Трувора, не учитывая, что ранее всего они видятся на континенте. Громадное значение он придавал кроме этого сообщению автора X в. — кремонского епископа Лиутпранда, что, говоря о неудачном походе на Константинополь Игоря в 941 г., пояснял что «русы» — это простонародное наименование (имеется в виду внешний вид — «красные») тех, «кого мы по расположению именуем «норд-маннами». Действительно, Карамзин не отвергал и версию «Степенной книги» (XVI в.) и других источников, помещавших Балтийскую Русь на юго-восточном побережье Балтики, в частности у устья Немана. Но он, как и позднейшие норманисты, видел тут колонию скандинавов. Летопись же, как и Шлёцер, Карамзин вычислял произведением одного автора XII в. (Нестора-летописца) и потому не подмечал внутренних противоречий, характерных для летописного текста, ведших к различным временам, разным источникам и разным авторам.

Шлёцеру и его предшественникам возражал ректор Дерптского университета Густав Эверс (1781 — 1830). Он иронизировал по поводу попыток расшифровать заглавия порогов из того либо иного языка, считая все их неудачными, и предлагал сперва решить вопрос более надежными средствами, а после этого уж обращаться к порогам. Сам он настаивал на южном происхождении русов-росов, сближая их с хазарами.

30—60-е гг. XIX столетия особенно богаты публикациями по руси и теме варягов, а полемика заметно обострилась из-за противостояния и германцев и противопоставления славян. Дело в том, что в эти годы в Германии распространяется идеология пангерманизма, приверженцы которой заявили славян «неисторическим» народом, «неспособным» к созданию независимого страны. Очевидно, не все «русские немцы» разделяли настроения и идеологию пангерманизма. И протест Г. Эверса, и выделенная объективность Г. Розенкампфа в 20-е XIX в., и резкие осуждения его Е. Классеном (1795—1862, русский подданный с 1836 г.), были глубоко искренними и обоснованными.

Из фактически русских известный ученых сейчас идеи норманизма поддерживал только М.П. Погодин (1801 — 1876). Но при всей активности (и самоуверенности) он свел проблему только к происхождению семейства «Рюриковичей», согласившись с тем, что ни в языке, ни в культуре скандинавы заметного следа не покинули.

С.М. Соловьев (1820—1879) началом Руси по существу не занимался, поскольку до XII в. он видел в Киевской Руси только родовые отношения, а интересовали его больше национальные. Он посвятил «варягам» только пара абзацев, сделав вывод, что летописная фраза о расселении варягов «от почвы Волошской и Агнянской до предела Симова» предполагает как раз Скандинавию (которую летописец якобы распространял до «семитского Востока»). Русь же он склонен был искать на юге, ограничившись, но, заключением, что она упоминается раньше, чем варяги. Рюрика он признает скандинавом, но функции его сводит к роли третейского судьи, как это будет в позднейшее время.

Большая часть норманистов в XIX в. писали на немецком языке либо были обрусевшими немцами. самоё заметным среди них был А. Куник (1814—1899), переехавший из Пруссии в Россию в 1839 г. и сходу вступивший в полемику, прибегая к самым твёрдым и эмоциональным выражениям, наподобие «сухопутные моряки», имея в виду и собственных оппонентов, и балтийских славян, которых к этому времени многие авторы отождествляли с варягами. Конечно, что наряду с этим идеализировались викинги, а призвание Рюрика представлялось началом страны в Киевской Руси.

В последовательности антинорманистов направляться назвать в первую очередь редко упоминаемого Ст. Руссова, выступавшего по многим вопросам ранней истории Руси в 20—30-е гг. XIX в. Как раз Руссов в 1824 г. издал «варяжские законы» — «Правду англов и вэринов либо тюрингов»(финиш VIII — начало IX в.) — документ только ответственный и фактически до сих пор неисследованный. Руссов указал на место расселения англов и их соседей вэринов — Ютландский полуостров (нынешняя Дания). Вэрины-варины на рубеже VIII и IX вв. еще не были ассимилированы славянами. Как раз их он и именует «варягами». Ст. Руссов обратился кроме этого к теме «заморья» и совсем убедительно на фактах продемонстрировал, что «за морьем» в источниках воспринимаются и южный берег Балтики, и по большому счету любая территория, до которой нужно добираться морем. Указал он и на наличие в Западной Европе нескольких «Русий» (статья, размещённая в 1827 г. в «Отечественных записках», ч. 30 и 31). Почувствовал он и глубинную сообщение Руси с Моравией, указав, что в богемских хрониках русский князь Олег упоминается в качестве моравского короля. Сюжет данный начинает осознаваться лишь в наши дни, в то время, когда показался представительный археологический материал.

Одним из самых броских и эмоциональных антинорманистов был сейчас Ю.И. Венелин (1802—1839), карпатский русин, переехавший в Россию в 1823 г. В 1836 г. вышла его статья «Скандинавомания и ее поклонники», в которой он в форме памфлета разбивал доводы и аргументы норманистов. Статья переиздавалась в 1842 г. уже по окончании смерти автора. В 1848 г. была опубликована статья Венелина «О нашествии завислянских славян на Русь до Рюриковых времен», написанная еще в 1829 г. И только в 1870 г. будет издана его статья о варягах, которой очевидно не хватало в кипевших в 40—50-е гг. спорах, причем издатель О. Бодянский предотвратил, что окончания статьи ему отыскать не удалось. Ю.И. Венелина отличало узкое познание летописного текста, в чем он заметно превосходил не только современников, но и тех, кто писал в 50—60-е гг. XIX в., включая М.П. Погодина и СМ. Соловьева.

Широкую подборку сведений о различных «Русиях» в Европе разместил в 1842 г. Ф.Л. Морошкин. Он напомнил о ответственном (и поныне неосознанном) заключении Г. Розенкампфа (в 1827 г.) о том, что попытка связать финское слово «Руотси» со шведской провинцией Рослаген в применении к IX—X вв. ничего не дает, потому, что происхождение Рослагена относится лишь к XIII в. Он же указал и на то, что «варяги» в узком и начальном значении этнонима — это варины. Позднее (в 1906 г.) британский ученый Томас Шор в книге «О происхождении англо-саксонского народа» на основании местных книгохранилищ и архивов будет использовать формулу «варины либо вэринги».

Сведения о «Русиях» Ф. Морошкин брал как из ранних, так и из поздних источников. Он привел дополнительные информацию о «Руссии» с центром на острове Рюген, обратил внимание на локализацию Любека в германских источниках как раз в Руссии, в первый раз указал, что какие-то «Руссии» существовали на Одере недалеко от Франкфурта, в Тюрингии, и отыскал целый ряд других упоминаний Руси в источниках.

На рубеже 50—60-х гг. XIX в. в полемику была закинута некая промежуточная струя: Н.И. Костомаров (1817—1885) как бы в противовес обеим концепциям, поддержал появившуюся в XV в. легенду о потомке брата римского императора Августа Пруса Рюрике, княжившем в Пруссии, а после этого призванном славянскими и чудскими племенами на княжение в Новгороде. Сама эта традиция опиралась на сообщения последовательности более древних источников о «Руси» в устье Немана, один из рукавов которого назывался «Руса». Легенда, по всей видимости, явилась русской реакцией на другую легенду — о происхождении семейства Гедеминовичей от Палемона, кроме этого родича Августа. Но обе предания исходят из традиции, основывавшейся на представлении о руси и варягах как давнем населении южного и восточного берегов Балтики.

В 1862 г. с критикой норманизма выступил С. Гедеонов. Он явился как бы аккумулятором размышлений и аргументов многих антинорманистов 30—40-х гг. Ему возражали — и не через чур убедительно — А. Куник и М.П. Погодин. Ни от одного из выдвинутых положений С. Гедеонов не отказался и развернул их в громадной книге, вышедшей в 1876 г. Главная мысль книги: варяги — это балтийские славяне, а русь — это население Поднепровья. Упоминается у него и русь острова Рюгена, но данный нюанс он не развивает.

Главным недочётом практически всех работ и норманистов, и антинорманистов XIX в. было наивное представление о Несторе, как единственном летописце, написавшим в начале XII в. «Повесть временных лет», которую позднейшие летописцы бережно переписывали. Не обращали (и как правило и поныне не обращают) внимания на то, что в старой летописи три различных(и разновременных) упоминания о варягах, две различные версииоб этнической природе Руси, пара предположений о крещении Владимира, три возраста ярослава и версии происхождения Умного. В это же время еще в 1820 г. в предисловии к изданию Софийского временника П. Строев обратил внимание на сводный темперамент русских летописей. В 30-е г. XIX в. на это же событие обращали внимание скептики М. Каченовскии и С. Скромненко (С.М. Строев). Оба думали, что варяго-норманская неприятность привнесена в летопись не ранее XIII в., а С. Скромненко подчеркивал идея как раз о сводном характере летописи.

Представления о единственном Несторе-летописце были свойственны для М.П. Погодина, что защищал авторство его последователя и Нестора Сильвестра и принимал норманистскую интерпретацию летописи. Антинорманисты не могли мириться с тем, что скептики омолаживали летописные известия более чем на два столетия. В следствии рациональное зерно в понимании летописей не было усвоено спорящими сторонами.

В 30—40-х гг. XIX в. спор о Несторе принял иное направление. А. Кубарев в ряде статей сопоставил летопись с Житием Глеба и Бориса, и Житием Феодосия Печерского, точно принадлежавшими Нестору.

В 1862 направляться. вышла маленькая, но серьёзная статья П.С. Билярского. Создатель убедительно продемонстрировал различия в летописи и языке житий, каковые никак не разрешают приписать те и другие тексты одному автору. В том же и следующем году собственный вывод о летописях высказал один из наибольших лингвистов XIX столетия И.И. Срезневский. Он не отрицал участия Нестора в летописании (не смотря на то, что и не обосновал этого), но в первый раз поставил вопрос о летописных текстах X в. и об участии многих летописцев в составлении того текста, что известен называющиеся «Повесть временных лет». Показалось кроме этого пара статей о сложности летописной хронологии из-за различных совокупностей счета лет.

В 1868 г. вышла основательная работа К. Бестужева-Рюмина, обосновывавшего, что все русские летописи, включая «Повесть временных лет», являются сводами, основанными на разных письменных и устных источниках. В последующей полемике, длящейся и до сих пор, обозначились различные взоры на само понятие «летописный свод», а основное на методы обнаружения источников и обстоятельствах тех либо иных вставок либо изъятий текстов из летописей. В XX в. определились два главных подхода: А.А. Шахматова (1864—1920) и Н.К. Никольского (1863—1935).

Шахматов полагал, что нужно сперва реконструировать текст того либо иного свода и только после этого оценивать его содержание. В итоге, он много лет пробовал вернуть редакции «Повести временных лет», но под конец заключил, что это сделать нереально. Много раз он менял взор и на авторство главной редакции, то приписывая ее Нестору — автору житий, то Сильвестру. Старейший свод, по Шахматову, был составлен в конце 30-х гг. XI в. в качестве необычной пояснительной записки в связи с учреждением в Киеве митрополии константинопольского подчинения. Бессчётные сказания, являющиеся как бы параллельными текстами к сообщениям летописей, он признавал извлечениями из летописей.

Н.К. Никольский значительно большее внимание уделял содержательной, идеологической стороне летописных текстов, усматривая и в разночтениях в первую очередь ту либо иную заинтересованность летописцев и стоящих за ними идейно-политических сил. Соответственно и все внелетописные сказания и повести он считал не извлечениями из летописей, а их источниками. Литература в целом в Киевское время ему представлялась более богатой, чем это принято было думать ранее, а начало летописания он готов был искать в конце X в. Эти два подхода живут и поныне в работах по истории летописания.

Фактически в течение всего XIX в. изучение источников и летописания летописей практически не соприкасалось со спорами о варягах и русах. И это притом, что именно из летописей черпали исходный материал. Только в публикациях Д.И. Иловайского (1832—1920), выходивших в 70-е гг. XIX в. и собранных в сборнике «Разыскания о начале Руси» (1876), была установлена определенная связь между летописе-проблемой и ведением начала Руси. Иловайский был полностью уверен, что «Сказание о призвании варягов» есть позднейшей вставкой в «Повесть временных лет».Указал он и на то, что Игорь никак не мог быть сыном Рюрика: по летописной хронологии их разделяли два поколения. Но на этом основании он сделал скоропалительное заключение, что в случае если это вставка, то с ней, следовательно, не следует и принимать во внимание. В итоге как бы зачеркивались не только концепция норманизма, но и главное направление антинорманизма — Венелина — Гедеонова – о южном, славянском береге Балтики как исходной области варягов. Историю Руси Иловайский искал лишь на юге, причем «славянизировал» различные очевидно неславянские племена, в частности роксолан, в имени которых многие видели начальных русов (не смотря на то, что разумеется, что это русы-аланы, т. е. иранцы).

В целом в 70-е гг. XIX в. перевес был очевидно на стороне ан-тинорманистов. Не считая названных, в те же 70-е гг. с широким иллюстративным материалом, обосновывающим балто-славянское происхождение балтийской Руси и варягов, выступил И. Забелин (книга опубликована кроме этого в 1876 г.). В том же 1876 г. вышла книга И.А. Лебедева «Последняя борьба балтийских славян против онемечения», в которой создатель убедительно опровергает запальчивый выпад А. Куника о «сухопутных моряках». Создатель на широком материале показывает, что именно славяне были самым мореходным народом на Балтике и «лишь через славян приобретали товары в то время иные племена и грубые саксы». Речь заходит о Балто-Днепровском либо Волго-Балтийском дорогах, опять-таки до сих пор малоисследованных. Ранее (в 1867 г.) Б. Юргевичоспорил норманистские объяснения имен контрактов и «русские» заглавия порогов, предложив венгерскую интерпретацию последних. Действительно, создатель без обоснований практически сближал угро-финские и иранские языки, а потому хорошая часть не смотрелась убедительной. известный византинист В.Г. Васильевский (1838—1899) в ряде статей, размещённых в 7.0-е гг., продемонстрировал, что дружина «варангов» в Константинополе показалась раньше, нежели в том направлении попали первые норманны, и «варанги» с «норманнами» не отождествлялись. Наряду с этим русов создатель вычислял готами, жившими в Причерноморье.

Явное поражение норманизма в Российской Федерации стало причиной перенесению пропаганды его за ее пределы. Особенную активность проявлял сейчас датский ученый В. Томсен, опубликовавший сводку доводов в пользу норманизма в Англии (1877), в Германии (1879), в Швеции (1882). В 1891 г. книга была опубликована и в русском переводе. Полемику с антинорманистами Томсен подменил пренебрежительной оценкой их трудов, не смотря на то, что его книжечка по количеству источникового материала не имела возможности идти ни в какое сравнение, скажем, с капитальным изучением С. Гедеонова, да и многих вторых антинорманистов. К тому же создатель не отыскал в Швеции ни «руси» ни «варягов». По существу, единственным доводом в пользу Скандинавии и Швеции явились параллели в скандинавском имянослове для имен соглашений Руси с Греками. Но создатель кроме того не поставил вопроса об их значении и происхождении, о том, на что показывал еще Ломоносов: нужно выяснить язык, к которому восходят эти имена, в большинстве узнаваемые на европейском континенте, по крайней мере с эры Великого переселения народов, причем в контрактах они правильнее передают написание и первоначальное звучание, нежели в скандинавских переделках.

С конца XIX в. интерес к теме начала Руси заметно ослабел. Публичный интерес сдвигался ближе к современности, чему содействовало ухудшение социальных противоречий. В самой науке историко-юридическое направление с острыми спорами около неприятности страны сменяется преобладанием историко-филологической тематики. Через филологию идет сейчас усиление германского влияния, потому, что как раз в Германии более всего занимались индоевропейскими проблемами, причем само направление сравнительного языкознания называлось «индогерманистики», что как бы машинально ставило в центр изучений германцев и Германию.

За германскими и скандинавскими археологами следовала и зарождавшаяся русская археология. Наряду с этим, в отличие от середины XIX в., отдельные публикации замыкались как бы сами в себе, не встречая ни хорошего, ни отрицательного отклика кроме того и в научном мире.

Не имела продолжения и только ответственная публикация А.Н. Веселовского «Русские и вильтины в саге о Тидреке Бернском» (СПб., 1906), предполагающая совсем иную интерпретацию практически всех спорных вопросов, которые связаны с проблемами происхождения гуннов, русов и последовательности вторых племен. «Сага о Тидреке Бернском»сама по себе имеет необыкновенную сокровище, потому, что рассказы о Великом переселении народов сохранились в пересказах и песнях в Южной Германии, где чтили Тидрека-Теодориха в качестве некого национального храбреца. Храбрец саги — остготский король Теодорих (V в.), а в базе наиболее значимых событий саги — постоянная борьба готови неких «русских»на территории Среднего Подунавья. Наряду с этим «русские» в саге — это народ ругов из Ругиланда,страны, созданного в V в. в Подунавье, в бывшей римской провинции Норик. Значительно да и то, что известный вождь гуннов Атгила в саге именуется фризским конунгом, а сами гунны отождествляются с фризами, племенем, жившим на побережье Балтийского моря. Так, «Сага о Тидреке Бернском» дает непривычную для европейской науки и русской интерпретацию происхождения гуннов — в Центральную Европу они пришли с запада, с Балтийского побережья, а вовсе не с востока, и были это как раз гунны-фризы.

В 20-е гг. XX в. неприятность начала Руси была отодвинута как бы на обочину. Официальной идеологией в СССР делается «идея» и интернационализм «всемирный революции», а главным неприятелем был заявлен «великодержавный шовинизм», тезис, которым прикрывалась русофобия. Сама история как учебный предмет была исключена из преподавания как раз с целью подавления национального самосознания русского народа. Из публикаций этих лет имела значение статья В.А. Брима «Происхождение термина «Русь» (1923), в которой создатель, оставаясь норманистом, напомнил о высказанной прежде А. Шлёцером идее о двух «Руссиях»: северной и южной. В 1928 г. вышла маленькая книга В.А. Пархоменко «У истоков русской государственности», в которой создатель отстаивал лишь южное происхождение племени «русь». Но норманизм как обоснование «интернационализма» занял в 20-е гг. главенствующее положение.

Полемика в значительной мере перемещается за предел в общины эмигрантов из России. В 1925 г. Ф.А. Браун в Берлине выразит удовлетворение по поводу того, что «дни варягоборчества, к счастью, прошли». Большая часть эмигрантов придерживались норманистских позиций с той либо другой степенью последовательности. Среди них были М. Фасмер, А.Л. Погодин, А.А. Васильев и ряд других, искавших более сложные схемы происхождения самого страны. Особенное место занимал В.А. Мошин: оставаясь по большей части норманистом, он выступал в протест попыток представить антинорманизм только проявлением эмоции национальной неполноценности и патриотизма. И в эмиграции к публикациям антинорманистов относились значительно чаще с пренебрежением. Так, по существу незамеченной прошла работа Г. Янушевского «Откуда происходит славянское племя русь» (Вильно, 1923), в которой создатель постарался осмыслить факт отождествления Хорватии с «Руссией» и растолковать происхождение распространенной в славянских хрониках легенды о братьях Чехе, Лехе и Русе.

В 30-е гг. на первый замысел снова выходят факторы идеологические. Приход в Германии к власти фашистов во главе с Гитлером сопровождался не столько антикоммунистической риторикой, сколько антиславянской и русофобской. Норманская концепция делается главным доводом в пользу того, что славяне, и в частности русские, как неполноценные в расовом отношении не в состоянии самостоятельно создать государство и руководить им. Не просто так в СССР начинается постепенный возврат к внимательному изучению отечественной истории. В 1934 г. принимается ответ вернуть преподавание истории в школах и вузах, а норманизм, по существу, начал отождествляться сейчас с пропагандой нацистской идеологии.

Сначала и норманизму, и антинорманизму пробовали противопоставить «новое учение о языке» Н.Я. Марра (1864—1934). Непременно очень способный ученый создал очень упрощенную и потому очевидно неверную «стадиальную» теорию, в соответствии с которой язык всех народов увязывался со стадией развития, а миграции как бы вовсе исключались. «Автохтонным» началом впредь до 40-х гг. пробовали противостоять нацистским притязаниям на право «руководить» отсталыми аборигенами.

Наровне с применением концепции Марра обращались и к некоторым антинорманистским публикациям. Действительно, произведения их не переиздавались, но отмечались заслуги основных критиков норманизма — С. Гедеонова и Д.И. Иловайского. Наряду с этим, но, не учитывалось, что концепции этих авторов совсем разны и фактически несовместимы. В случае если у Гедеонова варяги изначально — балтийские славяне, то Иловайский варяжское сказание вычислял позднейшей легендой и вставкой.

В целом антинорманизм 30—50-х гг. XX в. был уязвим и в методологическом, и в источниковедческом отношении. А потому возврат норманизма в 60-е гг. был неизбежен. Уже книга И. П. Шаскольского «Норманская теория в современной буржуазной науке» (М.; Л., 1965) реабилитировала норманизм как определенную теоретическую концепцию, в полной мере заслуживающую важного к ней отношения. В статье «Антинорманизм и его судьбы», вышедшей в 1983 г., данный же создатель, по существу, переходит на позиции норманизма, оставляя только терявший каждый суть тезис о том, что «государство не может быть навязано извне». И примечательно направление спора автора с группой ленинградских археологов — Л.С. Клейном, Г.С. Лебедевым, В. А. Назаренко, обосновывавших, что норманны на Верхнюю Волгу пришли существенно раньше славян и в X в. составляли больший удельный вес, чем славяне, уступая только местному угро-финскому населению. Археологи, многократно увеличившие роль «норманнов» по Волго-Балтийскому пути, не смогли растолковать, как же все-таки из симбиоза норманнов и угро-финнов появился русский язык, носивший, кстати, и черты, сближающие его с языком как раз поморских славян.

На данный момент на антинорманистских позициях остаются по большей части археологи и киевские историки. Обращаются же они значительно чаще на восток в иранский мир. Д. Т. Березовец в статье о салтовской культуре (1970 г.), которая размешалась в VIII—IX вв. в среднем течении Северского Донца и Дона, за многими историками, начиная с А. Шлёцера, отождествил ее с «русами». Недочёт статьи заключался в том, что создатель равно как и многие его предшественники, искал однозначный ответ, пренебрегая вторыми «Руссиями».

М.Ю. Брайчевский в статье о Днепровских порогах по существу всецело опроверг один из наиболее значимых доводов норманистов: он продемонстрировал, что большая часть «чёрных» названий порогов, перевод которых искали в германских языках, в действительности легко разъясняется словами из алано-осетинского языка. Но аргументацию многих украинских ученых ослабляет приверженность автохтонизму: они уверены в том, что русы — это единственный народ, живший в Приднепровье либо Причерноморье с старейших времен.

Среди ученых Петербурга традиционно преобладает норманизм, не смотря на то, что имеются и последовательные антинорманисты (В. Вилинбахов и другие). В среде столичных исследователей продолжительно держался некоторый паритет, но сейчас — в основном филологами — привносится норманистская интерпретация первых столетий русской истории, в большинстве случаев, без привлечения новых доводов а также не учитывая основных доводов норманистов прошлого столетия.

Главным доводом в пользу норманского происхождения руси снова привлекается финское «Руотси» (эстонское «Роотси»), причем игнорируются указания авторов прошлого века (среди них и последовательности норманистов) о неубедительности данной этимологии.

Современные норманисты-филологи в большинстве случаев выстраивают таковой последовательность: «родсы» — это именование гребцов на шведском языке, шведская область «Рослаген»— провинция гребцов, финны на собственный лад это произносят как «Руотси», а эстонцы как «Роотси», славяне же восприняли это именование в собственной огласовке — «русы». Так, славяне нарекли русами (т.е. «гребцами») всех шведов, придав этому понятию этническое значение.

Нужно признать, что приводимый довод происхождения термина «русь» полностью тщетный. По сути, это должно было бы обозначать ругательство: гребцов довольно часто приковывали к уключинам, потому, что труд данный тяжелый, как, скажем, и у бурлаков, и отнюдь не добропорядочный. Более того, еще Г. Розенкампф в 20-е гг. XIX в. продемонстрировал — сама социальная категория «родсов-гребцов» упоминается в первый раз только в XIII в.Еще позднее упоминается провинция Рослаген (по С. Гедеонову только в XVII в.).Помимо этого, Гедеонов в полной мере логично заключал, что обозначение рода занятий не может быть в принципе этнонимом, тем более самоназванием, которое, по летописи, произносили с гордостью. Да и именовали финны «Русь» различными вариантами с корнем «вене» (венеды). В Норвегии и Швеции о таком этносе — «родсы» (шведы-гребцы) — ни при каких обстоятельствах не слышали, а «Русью» именовали как раз Русь.

К сожалению, современные норманисты не затрудняют себя чтением работ кроме того собственных предшественников середины — финиша XIX в. Более того, доводы норманизма они воспроизводят по большому счету не учитывая предшествующей историографии. Так, современные доказательства в пользу норманизма находятся на уровне XVIII—начала XIX в., и ничего нового норманисты финиша XX в. в науку не привнесли.

ВАРЯГИ В ИСТОЧНИКАХ РУСИ, ЗАПАДА и ВОСТОКА

В практически трехвековом споре о начале Руси базой постоянно являлись русские летописи, а спор начали еще летописцы X—XI вв., и отражалось в нем классическое соперничество Новгорода и Киева. Отметим, что старейшая русская летопись «Повесть временных лет» — это уже свод разнообразных материалов, предшествующих летописных традиций, которыми владел различным авторам. Исходя из этого в «Повести временных лет» приводится три различных (и разновременных) упоминания о варягах и две различные предположения происхождения Руси.

«Сказание о призвании варягов», вошедшее в новгородские летописи, а после этого кроме этого в одну из довольно поздних редакций «Повести временных лет», имеет очевидно северное происхождение, которое связано с этническими передвижениями по Волго-Балтийскому пути. Первым датированным событием тут есть изгнание «варягов» «за море» в 859 г. На чем основана эта дата — остается неясным.

Любопытно, что в соответствии с летописью «варяги» осуществляли контроль широкие пространства на протяжении Волго-Балтийского пути, создав тут необычное национальное образование. Кроме славянских племен словен и кривичей, в это раннее образование входили угро финские племена меря, целый и чудь (эстонцы). После этого варягов изгнали, но недавние союзники перессорились между собой и помой-му добровольно решили снова пригласить варягов. На этот раз в 862 г. появляется Рюрик с братьями Синеусом и Трувором. Сперва Рюрик приходит в Ладогу (что в полной мере логично), а после этого сооружает Новгород. Новгородский летописец наряду с этим поясняет, что «сущность людие новгородстии от рода варяжска». Это указание принципиально важно не столько для обозначения времени заложения Новгорода (у археологов имеется сомнения на данный счет), какое количество для уяснения вопроса об этнической природе варягов.

Крайне важно помнить, что в «Повести временных лет» под этнонимом «варяги»упоминаются три различных этноса. Самое раннее— глухое упоминание о варягах, живущих от земли англов (южная Ютландия) до «предела Симова», под которым подразумевается Волжская Булгария (с X в., волжские булгары инаселение Нижнего Поволжья считались потомками библейского Сима). Иными словами, тут «варяги» обозначают все население, разбросанное по Волго-Балтийскому пути.

Второе упоминание,очевидно позднее внесенное в летописный текст, именует варяговнаряду с племенами русь, англы, готы, свей, урмане (норвежцы).

Еще одна, очевидно позднейшая вставка в летопись,уточнявшая этнический состав побережий Балтики, имела возможность показаться уже на протяжении интенсивных

Старая и совсем НЕкиевская Русь.


Понравилась статья? Поделиться с друзьями: